Преподаватель: Александр Острогорский

Facultative бесконечно признателен всем участникам курса за ценные идеи, дискуссии, вопросы и опыт. Без вас этот курс не получился бы таким интересным.

Площадь — не просто свободное место между зданиями. Название еще ничего не гарантирует. В городах многие пространства называются площадями, хотя фактически они заняты потоками транспорта и для пешехода доступны лишь по краям. Есть пространства, которые не имеют статуса площади, но действуют как полноценные общественные пространства. Исходный вопрос состоит не в том, какую геометрическую форму должна иметь площадь, а в том, какие отношения между городом, архитектурой и коллективной жизнью позволяют ей состояться.

Эту проблему можно рассматривать через три взаимосвязанных измерения, как это сформулировал Анри Лефевр: спроектированное пространство, повседневные практики его использования и переживаемые образы. Площадь проектируют архитекторы и городские власти: задают ее границы, проезды и переходы, устанавливают памятники, фиксируют правила движения. Одновременно ее ежедневно «производят» люди — прохожие, торговцы, посетители кафе, участники праздников и протестов, которые устанавливают свои правила. Наконец, она существует в текстах, картах, фотографиях и кино, которые выделяют одни события, фиксируют одни образы и оставляют незаметными другие. Образы, в свою очередь, могут направлять действия архитекторов и властей («важно сохранить память места») и вдохновлять жителей («лучшая площадь для свидания»)… Именно постоянное взаимодействие всех измерений создает площадь как архитектурное, социальное и символическое пространство.

Кроме взаимодействия между измерениями, есть и взаимодействие между временами. Каждая новая модель общественного пространства возникает не с нуля. Она заимствует элементы прежних городских структур — агоры, форума, рыночной площади, парадного ансамбля, транспортного узла, — но переосмысляет их в новых политических, социальных и технологических условиях. Изменяются формы власти, способы передвижения по городу, ритмы повседневной жизни, представления о публичности, интересы власти, потребности рынка. А вместе с ними меняются границы площади, ее масштаб, сценарии использования и визуальный порядок. Архитекторы играют в этом процессе ключевую роль: они не только оформляют уже сложившиеся практики, но и предлагают новые пространственные структуры. Поэтому история площади — это история постоянной переработки унаследованных моделей архитекторами в ответ на новые требования общества и власти.

Афинская агора мало похожа на площадь в привычном смысле: у нее нет четкого геометрического контура и ясного центра. Она складывалась постепенно, заполняясь храмами, административными зданиями, мастерскими, памятниками, торговыми рядами и маршрутами процессий. Именно эта пространственная неоднородность определяла ее общественную роль. В отличие от Акрополя — возвышенного сакрального центра, агора находилась внизу, внутри повседневной жизни. «Победа Агоры над Акрополем», по выражению историка Харийса Туманса, обозначала перенос политической жизни от священной высоты к пространству дискуссии и участия граждан в политическом процессе. Однако религия отсюда не исчезла: рядом с политическими учреждениями сохранялись храмы, культы и изображения героев. Агора соединяла светскую власть с традицией и мифом, показывая, что политическая структура возникала как постепенная переработка сакрального порядка.

Политическое устройство Афин было буквально разложено по пространству агоры. В булевтерии заседал Совет пятисот, сформированный после реформ Клисфена из представителей десяти фил; в соседнем толосе постоянно работали и дежурили пританы; у монумента эпонимов публиковались решения. Большие народные собрания проходили на Пниксе, но их повестка формулировалась на агоре, которая действовала как своеобразное фойе политического процесса: здесь можно было узнать новости, обсуждали решения. Это было место перехода от частной жизни к роли гражданина. Одновременно агора оставалась рынком, местом концентрации лавок ремесленников, пространством коллективной памяти. Стои создавали укрытие для торговли и для философских бесед, а росписи в них представляли военные победы, мифы и политических героев. Памятники могли исчезать или заменяться после очередного конфликта, поэтому история города не только сохранялась на площади, но и постоянно редактировалась. Агора была не фоном демократии, а ее действующим механизмом — пространством, где институты, информация, повседневность и символы становились частью одного городского порядка.

Римский форум соединял религиозную, административную, судебную и торговую жизнь города, но делал это в более упорядоченной форме, чем афинская агора. Витрувий описывал форум как вытянутое пространство, соразмерное населению города и окруженное портиками, храмами, базиликами и лавками. Этой модели особенно близок форум Помпей (можно посмотреть 3d-реконструкцию с подробными комментариями на YouTube). Один его конец занимал храм Юпитера, напротив располагались здания городского управления, а вдоль сторон — базилика, рынки, святилища и общественные комплексы. Площадь одновременно служила местом торговли, суда, выборов, религиозных церемоний и публичных зрелищ. Рынок соседствовал с храмом, административные здания — с императорским культом: форум представлял устройство общества как единый порядок, в котором хозяйственная жизнь, местное самоуправление и религия поддерживали друг друга.

Императорские форумы в Риме использовали эту модель, но радикально ее изменили. Главный городской Forum Romanum складывался постепенно и сохранял следы разных эпох, но форумы Цезаря, Августа и Траяна создавались сразу как целостные ансамбли с политическими программами. Форум Цезаря был замкнут вокруг храма Венеры-Прародительницы, покровительницы рода Юлиев; форум Августа завершался храмом Марса Мстителя и превращал победу в гражданской войне в государственный миф; форум Траяна соединял огромную базилику, колонну и монументальные пространства в рассказ о военной славе императора. Храм, статуя правителя, осевая композиция и замкнутый периметр направляли движение и взгляд к  центру власти. Императорские форумы объединяли функции агоры и Акрополя: они оставались общественным пространством, но одновременно были святилищем государства и правителя, и форумы делали это с помощью тщательно продуманной, жестко фиксированной архитектурной композиции.

После распада античных политических институтов форумы утратили свои прежние функции. Они застраивались домами, превращались в луга для выгула скота, сады и огороды. Где возникали новые площади? В промежутках между постройками и владениями. Их расположение и геометрия зависели от происхождения города: поселения, возникшие на основе римских военных лагерей, отличались от городов, выросших вокруг монастыря, замка феодала или большого рынка. Кроме того, большая часть городской земли была в чьем-то владении и не могла быть использована для общественных нужд без согласия горожан и городских корпораций. Старейшая площадь Парижа — Гревская, возникла у речного порта, с которым была связана заметная часть городской экономики, она была нужна сотням лодочников и торговцев. А в небольшом австрийском городке Штайр рыночная площадь возникла вдоль торговой дороги перед ратушей, поэтому она имеет необычную вытянутую форм.

Общественный смысл такого пространства менялся вместе с городской коммуной. Рынок требовал общих мер и весов, правил торговли, суда и контроля, а рядом с ним появлялись ратуша и другие городские учреждения. Площадь становилась местом, где город проявлял себя как политическое и экономическое сообщество: здесь нанимали работников, заключали сделки, объявляли решения, проводили церемонии, праздники и казни. Фреска Амброджо Лоренцетти «Плоды доброго правления» показывает город именно как соединение множества действий, а не как законченную архитектурную композицию. При этом городское общество не было однородным. Гильдии контролировали торговлю и производство, участвовали в управлении и заказывали здания, скульптуры и изображения своих покровителей. Вместе с гильдиями и многочисленные другие корпорации занимали промежуточное положение между отдельным собственником и всем городом: выражали коллективный интерес, но одновременно стремились обозначить собственную силу. Площадь оставалась общей не потому, что была свободна от конфликтов, а потому, что служила местом встречи и соперничества разных групп, без доминирования какой-либо одной из них.

Возрождение изменило представления о  площади: она постепенно становилась не столько местом взаимодействия между разными городскими группами, сколько пространством репрезентации власти, перспективно организованным так, чтобы фиксировать взгляд на государе. В изображениях идеального города улицы и площади получили ясные границы, центр и пропорции, тогда как люди стали почти незаметны. Перспектива связывала пространство с определенным положением наблюдателя. В трактате Альберти площади уже описываются как специальные архитектурные типы: отдельные форумы предназначаются для банкиров, торговли овощами или скотом, а их размеры, портики и окружение подчиняются системе пропорций. Рассуждая о городе для тирана, Альберти идет еще дальше — переводит идею разделения социальных групп из страха перед восстанием в пространственное устройство города. Появление конных памятников, например, Гаттамелате в Падуе и Коллеони в Венеции также меняло площадь — скульптура не просто занимала свободное место, а связывала пространство с конкретной военной и политической фигурой.

Площадь Синьории во Флоренции сформировалась в ходе многочисленных конфликтов между партиями, в ходе которых олигархическая республика постепенно превращалась в монархию. Для строительства городского дворца и расширения пространства городские власти выкупали и сносили дома; площадь использовалась для торжеств и казней, размещения памятников, включая «Давида» Микеланджело. Ее форма оставалась нерегулярной, но город уже относился к ней как к единому политическому объекту. На Капитолии в Риме эта логика получила более последовательное выражение. Микеланджело связал дворцы, лестницу, мощение и конную статую Марка Аврелия в единую композицию, которая присваивала память античного гражданского центра папскому Риму. Здесь архитектор выступил как посредник между властью и городом: он получил возможность представить площадь целиком и задать места зданиям, монументу, зрителю и церемонии. В сценах Серлио городская площадь уже буквально напоминает театр, где архитектура готовит позиции для будущих действий, а также определяет место, где должен располагаться зритель. Так площадь превратилась из пустоты, возникающей между городскими практиками, в проект, через который власть организует взаимодействие, а архитектор предлагает для этого пространственные и визуальные инструменты.

Барочная площадь перестает быть замкнутой городской «комнатой» и становится частью маршрута-процессии. В Риме прямые улицы связывают базилики, древние монументы и новые площади, превращая город в последовательность подходов, поворотов и раскрывающихся перспектив. Пространство воспринимается не из одной неподвижной точки, а в движении: человек видит цель издали, теряет ее из виду, обходит препятствие и вновь обнаруживает перед собой. Такая композиция особенно подходит для процессий, паломничеств и церемониальных въездов. Власть проявляется здесь не только в здании или памятнике, но в способности организовать весь путь — определить, откуда появляется правитель, как движется толпа и в какой момент открывается сцена для главного события.

Площадь Святого Петра, пьяцца Навона и Испанская лестница показывают разные варианты этой пространственной драматургии. Колоннада Бернини собирает множество людей, но не превращает их в неподвижную аудиторию: овальная форма, обелиск и меняющиеся перспективы создают несколько центров и направлений движения. На пьяцца Навона фонтаны и обелиск занимают продольную ось бывшего стадиона, заставляя обходить их и последовательно рассматривать площадь. Испанская лестница, в свою очередь, дробит подъем на марши, повороты и площадки. Спроектированная как торжественный переход между разными уровнями города, она была присвоена повседневной жизнью и сегодня стала импровизированным амфитеатром. Барочная площадь поэтому не только представляет власть: она организует движение, но оставляет возможность использовать заданную сцену иначе.

В классицистическом городе площадь все чаще понимается как узел рационально устроенной системы. Ее задача состоит не только в создании торжественного вида, но в соединении улиц, организации движения, размещении учреждений и обслуживании городской экономики. В проектах послепожарного Лондона Кристофера Рена и Петербурга Жана-Батиста Леблона город предстает как единая композиция, однако на практике более осуществимыми оказываются решения, учитывающие участки, существующую застройку и постепенность преобразований, как в планировочной работе Доменико Трезини. У Марка-Антуана Ложье площадь уже определяется через сходящиеся к ней улицы и работу городской сети. Новизна этой модели заключается не в признании торговли и движения — они всегда составляли основу города, — а в требовании организовать их по общим и понятным правилам, ради максимальной эффективности, рациональности и справедливости. Забота об улицах, чистоте, пожарной безопасности и доступе становится задачей верховной власти и частью логики просвещенного управления.

Королевские площади сохраняют монументальный центр, но меняют способ присутствия власти. На площади Побед и Вандомской площади статуя монарха включена в регулярный архитектурный порядок, способный работать и без торжественных процессий. Монумент представляет уже не столько биографию правителя, сколько династию, государство, победу или предполагаемый общественный договор. Площадь Людовика XV, ставшая местом гильотинирования Людовика XIV, особенно ясно показывает, что запроектированное значение не закрепляется навсегда: пространство монархической репрезентации было присвоено революцией и получило противоположный политический смысл. Регулярные планы екатерининских городов и позднейшая Дворцовая площадь в Петербурге развивают ту же модель, собирая вокруг открытого пространства улицы, учреждения и государственные символы. Однако геометрическая универсальность не означает социального равенства. Дворец и обычный дом включены в один городской фронт, но их обитатели сохраняют разные права и возможности. Классицистическая площадь создает общий пространственный порядок, внутри которого общественная иерархия не исчезает, а получает новую форму.

В начале XX века площадь еще сохраняла классическую роль городского узла, но масштаб метрополии постепенно разрушал единство ее функций. Османовский Париж и проекты американского движения City Beautiful увеличили площадь до размера транспортной и репрезентативной машины: памятник оставался в центре, улицы сходились к нему, фасады формировали ансамбль, однако движение людей, автомобилей и символов уже подчинялось разным системам. Модернизм довел этот разрыв до конца. Площадь перестала быть замкнутым пространством внутри городской ткани и превратилась в свободную плоскость перед автономным зданием. В комплексах Рокфеллер-центра, Сигрем-билдинг и Федерального центра в Чикаго башня, мощение и крупная скульптура складывались в композицию, рассчитанную прежде всего на взгляд и движение через пространство. Такая plaza отделяла пешехода от транспорта, но часто оказывалась лишь общественно доступной: она принадлежала владельцу здания, который определял правила ее использования.

В социалистическом городе модернистская площадь развивалась иначе, поскольку государству по-прежнему требовалось пространство парада, митинга и политического монумента. Поэтому абстрактная геометрия планировки сочеталась с фигуративным памятником, закреплявшим официальный смысл. Площадь Гагарина в Москве показывает противоречие этой модели: полукруглый ансамбль, построенный в 1950-е, требует классической площади, транспортная магистраль превращает ее в развязку, а окружающий модернистский город-парк вообще предполагает свободное движение между зданиями вместо общего центра. Гигантский памятник соразмерен пространству, но воспринимается только издалека, тогда как сама площадь почти непроходима для человека. Другой модернистский ответ состоял в переносе общественной жизни внутрь крупной структуры. Барбикан, многоуровневые проекты Пола Рудольфа, крытые атриумы и торговые пассажи заменяли одну площадь системой дворов, террас, садов и переходов. Эта модель обещала защитить пешехода от автомобиля, однако делала публичность зависимой от архитектурного комплекса и режима его управления.

Критика модернизма изменила сам критерий оценки площади. Уже Камилло Зитте в конце XIX века противопоставлял огромным репрезентативным пустотам старые городские пространства, соразмерные человеческому движению и восприятию. После Второй мировой войны эта линия была продолжена на поздних конгрессах CIAM, Team 10, Альдо ван Эйком, Джейн Джекобс и Уильямом Уайтом: общественное пространство начали понимать не как завершенную геометрическую композицию, а как среду социальных связей, повседневных маршрутов и непредусмотренных действий. Площадь должна была не только представлять город, но и поддерживать его проживание. Поэтому постмодернистский поворот нельзя свести к возвращению исторических фасадов. В комплексе Economist Смитсонов или здании No. 1 Poultry Джеймса Стирлинга публичность создается через проходы, небольшие дворы, пороги и внутренние маршруты, включенные в существующую ткань города. Вместо свободного объекта на расчищенном участке возникает сложная граница между зданием и городом, хотя архитектура по-прежнему не может сама гарантировать появление сообщества.

Постмодернизм также вернул площади символы, исторические ассоциации и монумент, но изменил способы обращения с ними. Пьяцца д’Италия Чарльза Мура, обновленная Першинг-сквер и Манежная площадь заполняют пространство водой, цветом, уровнями, знаками и архитектурными цитатами. Площадь превращается в последовательность событий, а не в пустой фон для одного здания. В памятнике Сандро Пертини Альдо Росси сам монумент становится частью повседневной среды: на его ступенях можно сидеть, через него можно проходить, рядом с ним играют дети. Память сохраняется, но перестает требовать постоянной почтительной дистанции. В этом заключено и главное противоречие постмодернистской площади: демократизация символа легко оборачивается зрелищем, декорацией или коммерческим аттракционом. К концу века площадь уже не организует город целиком. Она становится точкой контакта между человеком и крупными системами транспорта, собственности, власти, памяти и потребления — и ее публичность определяется не только формой, но также доступом, программой и тем, кто принимает решения о пространстве.

К концу XX века площадь перестала рассматриваться только как архитектурная композиция, ограниченная фасадами и организованная вокруг памятника или общественного здания. Она вошла в более широкое понятие общественного пространства — наряду с улицами, парками, набережными и пешеходными зонами. Это изменение было связано не только с развитием представлений о городе, но и с перестройкой муниципальной политики. В послевоенные десятилетия государство непосредственно строило жилье, инфраструктуру и культурные комплексы. Кризисы 1970-х годов, деиндустриализация и сокращение государственных расходов изменили эту модель. Городские власти все чаще хотели действовать не как застройщик, а как координатор частных инвестиций. Площадь и благоустроенная улица стали инструментами управления территорией: повышения стоимости недвижимости и налоговых доходов, формирования привлекательного для инвесторов образа города.

Лондонский Канэри-Уорф был одним из первых примеров крупного девелоперского проекта, в котором общественные пространства играли такую же важную роль, как и офисные башни. Бывшие лондонские доки были превращены в деловой центр, а благоустроенные набережные, площади и торговые пространства создавали удобную и безопасную среду, но одновременно помогали закрепить новую экономику и новый состав пользователей. Как и во всех случаях таких реноваций, здесь важно, кто заказывает преобразование, кто получает доходы от роста стоимости земли, кто работает в окружающих зданиях и кто может влиять на дальнейшее развитие территории. Внешне открытая площадь может быть частью проекта, ориентированного прежде всего на интересы инвесторов и приезжающих сотрудников, а не местных жителей.

На протяжении 1970−1990-х складывался набор проектных приемов, который сегодня воспринимается почти как сам собой разумеющийся. Он был построен вокруг почти бихевиористских представлений о человеке. Ян Гейл исследовал расстояния между людьми, скорость движения, возможности видеть и слышать друг друга, воспринимать пространство. Оскар Ньюман и сторонники проектирования безопасной среды связывали устройство пространства с наблюдаемостью, контролем и предотвращением преступности. Их поиски связывались с постмодернистским стремлением отвоевать город у автомобиля: пешеходные улицы Копенгагена, преобразования Барселоны, московский Старый Арбат, новые площади Роттердама и Бергена показывали, как сокращение автомобильного движения может придать городскому пространству свежесть и привлекательность. Человеческий масштаб, активные первые этажи, кафе, озеленение и событийность отвечали одновременно на социальные, политические и экономические запросы. Они должны были повысить качество повседневной жизни, сделать город конкурентоспособнее в борьбе за туристов, бизнес и жителей из среднего класса.

Постепенно очередь дошла до пространств, образ которых давно сложился и, казалось, не может измениться, а реновация требовала и политической воли, и больших инвестиций. Это6 например, Трафальгарская площадь в Лондоне и Таймс-сквер в Нью-Йорке. Оба проекта потребовали самых современных методов анализа транспортных и пешеходных потоков. В Лондоне использовали методологию Space Syntax, а в Нью-Йорке — серию интервенций с временным перекрытием движения и дешевой переносной мебелью. Затем, в проектах Foster + Partners в Лондоне и Snøhetta в Нью-Йорке появлялись новые связи площадей с городом, новые точки обзора и места для собраний. Обе площади стали удобнее для пешеходов, но одновременно усилили свою роль как туристические образы Лондона и Нью-Йорка. Политическое собрание, городское зрелище и коммерческое потребление оказались наложены друг на друга.

Однако удобная форма не создает автоматически ни демократию, ни сообщество. Архитектура может дать существующим институтам пространственный ресурс, но не заменить их. А общественная жизнь не сводится к постоянному зрелищу и потреблению, и даже не всегда требует коммуникации людей друг с другом: площадь может быть и местом для «одиночества в толпе». Альтернативу стремлению непрерывно «активировать» пространство, заполнять его событиями и впечатлениями, показал проект Лакатон и Вассаля для площади Леон-Окок в Бордо: после исследования архитекторы предложили почти ничего не менять, сохранив привычное устройство места.